п.5:
Постановка реальности, или почему движение интереснее жеста

ОПРЕДЕЛЕНИЕ:

принцип выражения и постижения языка кино в натуре.


ОПИСАНИЕ:

Разок размыслив саму мысль, рано или поздно становится понятно многое, в том числе и то, что природу вещей можно не только раскрывать, но и создавать. Чем, как ни странно, человек исторически очень любил заниматься, не отдавая себе в том отчета — сознательно преобразовывал материю, снабжая предметы разной логикой.

Но как быть, если окружающие нас с рождения штучки теперь неделимы, а вдобавок у каждой из них есть лишь одна рациональная функция? Такие вещи не удастся разобрать или сложить в нечто новое, они не терпят иного применения, кроме как по строгой инструкции. В таком случае только и остается что смотреть лайфхаки, да удивляться тому, насколько искусственный мир засорен ущербным и непригодным в мышлении хламом. И что театральный жест, извечно служивший кривым зеркалом жизни, издевкой над настоящими поступками и мыслями людей, которые в кураже могут не заметить своей неправоты — потерял то, что ему надо было бы отражать. Ведь невозможно инсценировать тот мир, что сам по себе окончательно стал сценой. И вот бы вернуть былой баланс, но как?

У кино никогда не было собственной методологии постановки. Оно всегда оказывается документальным, даже если камера бегает не по улицам города, а по рельсам павильона. И как бы мы не пытались вдохнуть жизнь в текст или людей, мимикрирующих под тексты, она все также является нам лишь на птичьих правах случая, все реже и реже. Должна по чистой интуиции, брать которую больше неоткуда, быть поймана в клеть экранированной коробки, да еще и пересобраться затем монтажно до некоторого правдоподобия, а это все непросто.

Так, по Чехову мы получаем лишь мимику и иногда эмоцию, по Станиславскому — жесты и редкое чувство. И лишь по Эйзенштейну — типажи в привычной среде обитания чаще всего демонстрируют свои отточенные привычки, так похожие на жизнь, и все же не исчерпывающие ее сполна.

Но что же такое наше движение? Как оно связано с нашим мышлением? И почему и что именно и конкретно мы так долго пытаемся притянуть за уши к нашим коммуникативным, производящим и ритуальным жестам по Флюссеру? И как ответить на самый главный вопрос: почему театралы так остро воспринимают кино? В классике своего естества являя нам надрывный внутренний конфликт между недостижимой любовью и отчаянной ненавистью к предмету.

М — метр, Ф — форма, Ц — цвет, З — звук

__Человек_и_яблочко________________________________________

1. Антоновка на разделочной доске
-М статичен.
-Ф шарообразна.
-Ц зеленый.
-З без звука.

2. Нож режет антоновку
-М как в слове «вж-ж-жух», с покачиванием рукояти.
-Ф полоса с ребром.
-Ц сталь, зеленый рефлекс.
-З яблочный хруст-шелест.

3. Долька положительно закрепляет опыт
-М угасающие колебания до остановки.
-Ф часть шарообразного.
-Ц белесый с зеленой каймой.
-З без звука.

Монтаж:
статический: 1. ф — 3. ф, 1. ц — 2. ц, 1. ц — 3. ц, 1. з — 3. з, главный объект рифмы — Антоновка
динамический: 1. м — 3. м, 2. м — 3. м, главный объект ритмы — Долька
_________________________________________________________________
секрет успеха в том, чтобы покачивать рукоять вверх и вниз, увеличивая давление лезвия на предмет,
и человеку для этого не нужно знать физики, достаточно лишь собственных чувств


__Человек_и_автомобиль________________________________________

1. Педаль сцепления утоплена
-М обездвижена.
-Ф уподоблена левому ботинку.
-Ц не важен.
-З без звука.

2. Рычаг переключения передач
-М в два этапа переводится на 2-ю скорость.
-Ф уподоблена правой руке.
-Ц не важен.
-З глухое эхо коробки передач.

3. Педаль сцепления отпускается
-М ботинок сопротивляется подъему педали.
-Ф уподоблена левому ботинку.
-Ц не важен.
-З без звука.

4. Педаль газа нажимается
-М подгазовывает в два этапа.
-Ф уподоблена правому ботинку.
-Ц не важен.
-З глухое эхо двигателя.

5. Машина движется
-М неохотно начинает движение.
-Ф уподоблена водителю.
-Ц не важен.
-З без звука.

Монтаж:
статический: 1. ф — 4. ф, 2. з — 4. з, главный объект рифмы — Педаль газа
динамический: 1. м — 5. м, 2. м — 4. м, 3. м — 5. м, главный объект ритмы — Машина
_________________________________________________________________
секрет успеха в том, чтобы дождаться сцепления и постепенно газовать,
поэтому обувь у водителей на тонкой подошве, а рычаг переключения передач описывает букву Ж,
но этому не научить знанием о строении машины, и автор этого монтажа никогда ее не водил,
как и не смог бы водить, будь у него сильное Я-педаль или Я-рычаг, которому нужна коробка-автомат


__Человек_и_бутылка________________________________________

1. Крышка отворачивается
-М сначала резко, затем по метроному.
-Ф уподоблена текстуре пальцев и горлышку.
-Ц не важен.
-З треск, затем шуршание.

2. Горлышко прикладывается к губам
-М медленно, до контакта.
-Ф уподоблена крышке и форме губ, неприятное зрелище.
-Ц не важен.
-З без звука.

3. Бутылка поднимается рукой
-М медленно, до вкуса напитка.
-Ф уподоблена весу жидкости.
-Ц не важен, но когда прольется — станет.
-З без звука.

4. Горло совершает глотки
-М сначала резко, затем по метроному.
-Ф уподоблено объему жидкости.
-Ц не важен.
-З без звука не получится.

Монтаж:
статический: 1. ф — 2. ф, 3. ф — 4. ф, главный объект рифмы — Отсутствует
динамический: 1. м — 4. м, главный объект ритмы — Отсутствует
_________________________________________________________________
секрет успеха в том, что он невозможен

Воплотить в своих движениях бессмысленный поток воды человеку не дано, хоть и хочется им заворожиться и тщетно пытаться понять. Поэтому пить из горла так сложно и некультурно. Как не крути, придется облажаться. Все любимые нами декультивирующие практики строятся на гипнотическом эффекте ничего не значащего течения чего бы то ни было. Так, самые важные «подарки» цивилизации можно пересчитать по пальцам — это часы, бутылка крепленого, смарт-зеркальце и чужой язык. Который надо обязательно слушать, но не осознавать, пока из карманов не пропадет все содержимое. Ах да, и не забыть бы «вождям» предоставить персональные бусики. И нечего им знать, как играть в настоящий бисер, а при питье из стекла отодвигать мизинец, чтобы ставить бокал на стол без звука. Потому что этикет и этика — про развитое умение понимать, что делаешь, и спрашивать, если что-то непонятно, уважая мысли другого. Меняя себя и его в продуктивном разговоре, а не драке. Кому это все нужно, не правда ли?

Работает это во все стороны, как от господ к людям, так и обратно и между всеми. Связующим звеном является искусство, исторически стремившееся раскрыть тайну креативности и найти общий язык между народом и властью. Позволяющий не становиться наглой обезьянкой, дорвавшейся до цивилизованного так или иначе общества, но учиться и расти до состояния создать цивилизацию со своей культурой. И понять чужую, приблизить и поддержать ее начинания и уникальность. Чем, собственно, мы все горим, к чему стремимся и чего ждем от каждого человека и себя самих. Но пусть те, кто не желает слушать об этическом решении, постыдятся, узнав, что вселенная мыслится благодаря тем же способностям, что управляют нашими порядками. Вскроем же космическую ловушку, уничтожившую способность человека смотреть на окружающий мир как возможность, а не тюрьму.

Все началось с того, что кое-кто решил узнать, какая форма замкнутой линии будет обладать наименьшей длиной периметра при одинаковой окинутой площади. Были взяты: круг, многоугольник, квадрат, треугольник и еще несколько клякс. Замер веревочек, которые играли роль линий этих фигур, привел к заключению, что круг оказался самой экономичной формой. Но как быть, если еще более удачное решение просто не попало в выборку? Никак, трать жизнь на поиск ответа и не забудь попробовать обе палочки, а также выбрать, на чьей стороне ты. Потому что единственная закономерность круга оказывается в том, что все остальные замкнутые фигуры на него похожи. А если попытаться сделать из одной веревки что-то отличное от окружности, описываемая площадь начнет уменьшаться. Так, главным объектом по статическому подобию оказывается окружность, а по динамическому — линия из сомкнутых крыльев петли. Гениально, не правда ли? Через время другой кое-кто посчитал важным все-таки выяснить, может ли получившаяся прямая линия оказаться замкнутой фигурой с площадью. И придумал такое пространство, в котором где-то далеко может статься, что концы с концами сойдутся. Как же удобно, бесконечно далеко!

Тогда третий кое-кто задался резонным вопросом: коль прямая линия может оказаться частью замкнутой фигуры с огромной площадью, то и окружность должна иметь способность описывать нулевую площадь. Ибо монтаж не терпит потери главного объекта. В итоге скомканная веревочка, когда-то игравшая роль горящего солнца, превратилась в жирную и столь же шарообразную черную дыру с бесконечно великим периметром и ничем внутри себя. Выходит красивый парадокс, но ведь периметра в природе то нет, это просто площадь соприкосновения двух сред. Ах да, черная материя или что-то такое, ну, чисто информативное. Тут еще один вмешался и подумал, что коли свет сходится в центре площади без объема, то затем… Долой логику, это же похоже на большой взрыв! Мультивселенная мыльных пузырей, не иначе, с путешествиями между временами. Где одно, бесконечно большое, существует в другом, бесконечно маленьком. Конечно, еще один парадокс. Неплохо для бесполезной этики, благодаря которой мы и понимаем реальность, если понимаем, конечно. Вот бы использовать все это для того, чтобы сделать видимый мир человечным и обжитым, загробный оставить в покое, а детям разрешить рисовать солнышко с лучиками.

Так можно расписать любое сознательное движение. Теперь, если что-то стало понятным, об этом не придется стыдливо молчать. Никто не сможет обвинить живущего в том, что ему нечего сказать о своих чувствах, о своем опыте, о своем видении. Не придется спорить с упрощенной уверенностью всезнайки-игрока, бытие которого так лестно. Это тот самый «код матрицы», которым можно попробовать победить инерцию в образовании, общении людей и вырваться из отчаянного желания оных стать бесчувственными функциями, умеющими лишь считать, но не думать. Излечить конфликты и, в конце концов, увидеть красоту. Поскольку монтажная логика шире и покрывает собой любые свои формальные копии. Тогда как никто не уверен в том, что они действительно отражают истину, ведь единственным доказательством оказывается лишь их вычисляемость в том или ином языке. Но как бы кто не вычислял, исходная позиция определяет все рациональные исходы. Тогда как движение реальности честными «дураками», способными к формированию новых вводных данных, никто никогда не отменял.

Ее выражение — генеративное кино — кино о создании и развитии разнообразного и более сложного мышления. А не уничижения себя до состояния дегенеративной недоразвитости. Полноценного его описания и отражения в слове и законе, помогающими передавать свое понимание другим. Не вредить и не идти наперекор человеку как мыслящему существу, не ограничивать его темные, а вместе с тем всегда, и светлые стремления. Но учить быть умнее и не заставлять искать причин оказываться хитрее ближнего. Стоять дальше от эгоизма, и следовательно — становиться добрее, спокойнее и способнее. Быть полезнее и сильнее любой машины, сохранить способность к жизни и любви. Возможности поднимать хозяйство, создавать производство, и не соблазняться обманчивыми иллюзиями, утягивающими воображение в бездну холода и мрака. Все это хорошее против всего плохого — теперь на базе знания, а не бездоказательной веры, которой сегодня выходит недостаточно для борьбы с пропагандой упаднических настроений, ибо впредь рояль — способен сам себя переиграть.

В процессе естественной жизни, или в природе, жесты возникают очень просто. Это неотъемлемый этап самообучения сложного новорожденного организма, повторяющего за взрослыми их движения. И важнейшим фактором успеха этого действия являются условия, в рамках которых происходит воспроизведение, ведь у животных нет яслей, напрочь отрезанных от окружающей среды. Вся детская изобразительность завязана на выживаемости тех, кто не просто умело повторил, но и сделал это уместно. И только сильно после, уже с личным опытом, жестикулирование подростка превращается в сознательные движения взрослой особи. Которая, в свою очередь, способна применять ум в управлении своим телом, в оттачивании существующих навыков и даже в сотворении новых для незнакомых условий обитания. Такая адаптивность центральной нервной системы к среде является столь же важным достижением эволюции, как клыки, плавники и все остальные очевидные мутации. И именно она делает человека — человеком разумным.

Диких, то есть хоть как-то, но думающих, животных от домашних, цирковых или зоопарковых отличает только образование. Как их не дрессируй, добиться можно лишь вялого повторения, поскольку понять смысл заложенных в нас телодвижений им не дано, слишком велика разница в умах. Так что если мы решим считать, что с новорожденными людьми все происходит иначе, что наша культура, свобода и ответственность никак не связаны с процессом становления в присущем нам материальном, а теперь и цифровом, быту, мы совершим ошибку. Потому что именно осмысленный труд позволил стать человеку королем планеты. И если то или иное общество сдаст эти позиции, оно потеряет свою власть над территорией. Конечно, хорошо было бы думать, что зебры с антилопами гораздо приятнее людей, что смена неплохая. Но даже самому жалкому человеческому естеству деградировать надо долго, а на его место метят отнюдь не безгрешные существа, но хорошо знакомые и всегда сородичи. Чего всегда и боялись более развитые, стремились предотвратить любыми доступными средствами. Вот и докатились, но причем же здесь театр?

При том, что любое повторение связано с речевой памятью и может быть использовано как язык. Даже глядя на неумелые, от слова «уметь» и «ум», первые шаги детенышей зверей, мы улавливаем умиление. Поскольку видим, как нарочито те себя ведут, сами того не понимая, становятся прародителями театра. Смысл которого возникает в неуместности жеста для текущих условий его применения. То есть в отношении жанровой и сюжетной структур. Так, театральное действие можно описать как связку из последовательности сменяющихся образов героя и сцен, связанных тем или иным жестикулированием. Характер которого и определяет жанр, будь то трагедия, комедия или драма. Например, взять образ одетого с иголочки человека и того же человека, но в образе оборванца. В постановке между ними будет простираться жестовая манера, делающая из героя то борца за свободу, то смешного неудачника, или же — заложника обстоятельств. Со всей присущей ему ложной скромностью, ложной речью и ложной культурой, определяющими жанр произведения. Это и есть основа театра, его базовая механика подражания, и родом она из беззаботного детства. Того самого, что дарит родителям возможность взглянуть на себя глазами детей.

То есть игра — это по-умолчанию неправда с целью поднять протест, выявить совесть у зрителя, а жест по природе своей некстати, в этом его сила. Но работает этот язык только в качестве карикатуры, интерпретативного акта жизни, а не ее самой. Если же такое представление становится основой для обучения подрастающих людей, таких, что еще не научились думать сами, не могут посмотреть на себя с позиции критика. На выходе из зала мы обнаруживаем повтор спектакля в реальной жизни. То есть маргинальное поведение, когда все те плохие слова, которые нельзя говорить, дети дружно произносят вслед за учителем. Ведь не секрет, что никто и никогда никого не слушается, а отрицательный пример не просто неэффективен, но вредит человеку. Так почему, зная, что критик априори не может быть цензором, мы не понимаем, что критическое по своей сути искусство — не может быть основой для построения общества? Вопрос риторический, но важный, так как временами наступает момент, когда игры заканчиваются и начинается взрослая жизнь.

В этом свете интересно разобраться, почему при слежении за героем нынче мы обязаны испытывать сопереживание вместо былого высокодуховного отвращения. Вместо крика «нет, это не я», сокрушаться и признаваться в том, что «это я». В таком кардинальном сдвиге повинна реформа театра, приведшая к драмтеатру или реалистическому театру, будь он реализован на сцене или на экране. О том, что это «достижение» связано с пониманием жизни как череды роковых случайностей, а также обществом спектакля, глобализацией и коммерциализацией искусства можно будет догадаться из дальнейших рассуждений. Так вот в драме образы более не составляются естественным путем, а представляют собой причинно-следственные отношения состояний героя и сцены, жесткие и ограниченные сюжетные конструкции. В рамках которых персонажи, как бы они не брыкались, окажутся там, где окажутся. Над ними больше не посмеяться, таким прикованным к шахматной доске пешкам можно только посочувствовать. Что приветствуется и чествуется.

Образ и поведение героя стремятся максимально точно соответствовать целевой аудитории, а его фигурки подлежат продаже, поскольку ни на что в рамках произведения не влияют. В такое альтерэго зритель вынужден смотреться, как в зеркало. Где он видит не совсем себя, но видит кого-то, похожего на себя, а значит — он видит себя глазами другого и будет становиться другим, чтобы оценить свое отражение. Что есть база сопереживания, но, говоря по-честному, это уловка, способ паразитирования на коммуникативных способностях человека. И приводит она к формированию из смотрящего послушного повторяющего, уверенного в том, что все предопределено и смысла в жизни нет, а дядя-режиссер знает, как себя вести, и все предвидит. Но на деле оказывается, что далеко не все так просто. И кажется разумным лишь из-за того, что образ жизни через движение так сильно напоминает свою рационалистическую копию в виде причин и следствий, фактов истории через жест. Но нас приучили смотреть на мир задним числом, через рассказы, где все всегда стройно, а теперь и фотореалистично. И только из-за этого мы наблюдаем всяческие попытки драмы назвать кино и жизнь своим творением, хотя в реальности все в точности наоборот. Это просто копия, которая в своем безумном стремлении стать оригиналом готова пойти на любые жертвы. Но исторически она — лишь древний способ прививать чувство неполноценности и стыдливое признание того, что кто-то де лучше, кто-то умнее и именно он достоин. А место актеров — в театре при хозяйском доме. Но где этот дом и кто в нем живет — не узнать, да и не нужно.

Ущербная художественность, «реализм» такого театра слишком сильно бросается в глаза. Приходится использовать всяческие вставки, будь то кинематографические экспозиции или фотографическая, изобразительная эстетика, антураж, интерьеры, дизайн и прочая дополнительная образность, привлекающая зрителя. Что портит эффект и приводит к тому, что искусственно парализованный, инфантилизированный зал, которым, казалось бы, легче управлять. Развивается вопреки и начинает обращать свое внимание на то и желать то, в чем еще остался хоть какой-то смысл, теплится надежда. Там же, цинично, подло, случайно или как надо, размещается внушаемое. А если и это отобрать, зритель обижается, ведет себя агрессивно. Что вообще-то вполне можно понять, учитывая весь ужас того эксперимента, что был затеян в прошлом веке. Веке тотального контроля архаичными гуманитарными инструментами, веке заблуждений относительно способностей и самого разума человека. Где одни считали, что вечный подросток — идеальный потребитель, а другие, что он — отличный работник. Но в общем и целом менее опасен, потому что не способен на свободомыслие. Вот только никто не учел, что такое воспитание формирует абсолютно всех, без исключений. Особенно, когда реализуется не на внешней территории аннексированного государства, а на своей собственной. Где разделить дрессировку ведомых и образование ведущих не удается никому. А результат применения одного и другого способа разговора с людьми настолько различен, что только огромными усилиями может сменить свою полярность в сторону полезного развития. Так начинались гражданские войны между обманутым на полпути добром и кому-то необходимым злом.

Самое же страшное во всем этом, что создатели подобного контента спустя время сами уже забыли, чем занимаются, и не в состоянии понять, почему в результате все разваливается и упирается в конфликт непонятого режиссера и требовательного зрителя, которые никак не могут угодить друг-другу. Кризис Голливуда, который всегда копировал советский комбинат «воспитания» ни за что не отвечающих. Превращал его в индустрию «развлечений» ни на что не влияющих и делал вид, что так и было, как раз про это. Кратко процесс взаимных заимствований и корректировок со знаком отличия можно описать такой деловой фразой: «у вас все плохо? мы сделаем еще лучше». Так что вряд ли кого-то можно удивить тем простым наблюдением, что драматург-жрец и капиталист-вор — песня про одно и то же, они идентичны, как братья-близнецы. И мечты поздних американцев стать поздними советами, а советов — американцами вполне объяснимы. Показательно во всем этом, что лучшие кинематографические произведения появляются в США и СССР синхронно, в противовес, вопреки ожесточившейся драме. Возникают новые волны. А всплеск активности создателей кино приходится на перерыв в конфронтации, в 90-е считавшийся ее концом. Вот только выход отражения из игры — это ее конец для отражаемого. Что есть исходная точка всей современной политики экзистенциальных проблем.

Но не все так грустно. Чем хуже положение драмтеатра, тем лучше выглядит классический театр, в котором и образный сюжет, и жесты что-то значат, и смотреть можно со стороны, делая выводы. Даже на экране: что комедия, что сатира, что трагедия, пусть в форме мюзикла, — обретают заслуженную популярность. Чего не скажешь о кино, которое снова затерялось где-то непонятно где, оказалось очень далеко от кинозалов. Тут хочется разъяснить и вот еще какое ошибочное суждение. Есть один жанр у театра, который противостоит драме с начала ее существования, еще в эпоху обычной, а не изобразительной литературы. Это фентези, или сказка. Рецепт ее прост, взамен героя-неудачника нам рассказывают про героя удачи, который с непременным успехом противостоит чему-нибудь. Но если присмотреться, и эта формула оказывается стара как мир и глубоко зависима. Это лишь реакция народа на попытку управления им рассказами. Ведь действие, как известно, рождает равное по силе противодействие. И действие героя в сказке просто имеет значение, как и действие его противника. Оно фиксировано, тогда как сюжет может быть каким захочется, содержать желанный образный намек. Такой вот обычный перевертыш, но он часть старой европейской системы управления и политики, понимания власти вообще. Сказка также неполноценна относительно Театра с большой буквы, как и драма. Это можно легко вскрыть, ведь мелодрамы — это сказочные жесты в рамках драматического сюжета. Странный синтез для как-будто реальных противников, почему бы его не признать.

Печально, что появление кино как искусства, как правды 24 кадра в секунду, как движения и жизни взамен жестам и инсценировке и привело к установлению всего того, что сегодня терпит крах. Попытка включить кино в жанровую систему театра через обессмысливание жеста, его опустошение, его случайность не привело ни к чему. Смотрящему, если он не мазохист, такое не нравится. Особенно, когда его заставляют считать, что это и есть жизнь зрителя за пределами зала. Состоящая из якобы судьбы, на которую не повлиять, и якобы чебурашек, валандающихся в своей глупой бессмысленности. В реальности, к счастью, все не так, дети все реже верят кривляющимся взрослым, а топ-драматурги становятся все дальше от народа, начинают с ним бороться. Конечно, молодые все еще ведутся на пафос «крутых» манер, что тоже не хорошо и к действительности не имеет отношения. Это исчезнет, разумеется, со временем. Любые подобные пристрастия уже тают под гнетом повсеместного скепсиса. Но вот окажется ли впоследствии память о том или сем театральном экране полезна — вопрос. Ведь литература, как настоящее искусство, учит понимать самостоятельно то, что написано, связывать свой опыт и его наречение. А изобразительная ее версия лишь закрепощает и подавляет воображение зрителя. Является продолжением парадигмы угнетения «неразумных» народов и неотъемлемой частью игры.

Если же говорить без моральных оценок, в обществе спектакля или «демократическом» обществе, построенном на той или иной финансовой базе, были и плюсы для управленцев. Это воля в рамках дозволенного, не свобода, личности. Удобно, когда у всех свои «счастливые» мнения, но ни одно из них ничего не значит. Конкурентная борьба за лучший продукт заменена межличностной грызней, оправдывающей жесткое законодательное регулирование и любой произвол властей. Естественное распределение активности, когда все чем-то тщетно заняты и голов не поднимают. Незрелая внушаемость управляемого общества, позволяющая манипулировать им скрытно, и т. д. Были и правила воспитания новых членов, когда детям включают сказки и комедии, чтобы они учились быть наивными и верить в свои жесты. Подросткам — драмы, чтобы они не забывали о своей роли. А редким взрослым — сатиры или трагедии, чтобы те играли по правилам, даже когда все поняли и осознали. А вот если еще франшизу сделать, так можно вести целыми поколениями! Классно смотрелось это в теории, но на практике воспитанные таким способом люди сформировали общество отчуждения, когда каждый не понимает каждого из-за непримиримых конфликтов. А все потому, что человеческий фактор долгое время принимался за успех функционирования системы, но система, развернутая повсеместно, планомерно уничтожала этот самый фактор. Когда тонем, Карл, приходит пора выплывать из лужицы.

На обозримых теперь, более длинных дистанциях, из-за неизбежных кризисов производства «правильного» экрана и интернета, где каждый может смотреть то, что захочется, невпопад. Мы обнаружили общество лжи и общество страха, общество суицидальных мыслей, общество психических заболеваний и вражды, а также вымирающее общество. Тогда как в рамках одного поколения все работало отлично и очень эффективно, конечно. Но постольку, поскольку в «антрактах» «актеры» не «отдыхали», а помнили, кто они такие. Смотрели «в мире диких животных» и в целом — адекватную документалистику, ходили в церковь, ну или ее аналог, и слушали музыку. Это был краткий период обманчивой стабильности. Вот только сменщика для составителя программы не стало. Рожденные и выросшие на литературном экране люди-тексты и люди-подражатели уже не могут творить, они головой и телом ушли в историю. Такова цена моментального «прогресса», базирующегося на беспечной игре с опасными игрушками. Творцы которых скрыты и не являются частью социума, а их культура становится запретным знанием, которое в любой момент можно изъять. Ведь исполнителям не нужно понимать, что они делают, а следовательно, вопрос совести более не актуален и стравливать можно всех со всеми, с любой желанной целью. Такие вот последствия быстрых решений на блюдечке и заскорузлых представлений о человеке. Создатели которых так гордились своей культурой, что всю ее растеряли, несмотря на то, что все острова были в океане и как-будто бы защищены от «неразумных» и «неспособных», здравствуйте, пожалуйста.

Но заплатили такую цену далеко не все. Потому что население управляемых заблуждающихся не соблазнило тех, кто пережил колониальный опыт. Тех, кто не захотел стать наместником на собственной земле. Тех, кто знает и помнит, что такое народ, и что манипулирование сознанием с целью получения личной выгоды есть абсолютное зло. Которое всегда работает не на своих и приводит к растрате человеческого капитала и вывозе ресурсов. Но чтобы понять все лицемерие и уровень сознательности создателей таких технологий — носителей колонизаторского подхода и страстных поклонников сцены в окулярах бинокля. Достаточно взглянуть на поведение спасительных корпораций. Таких спартанских и авторитарных, с собственным отбором, образованием, социальной поддержкой и политикой, даже монетизацией, ай-ай-ай, нормальное государство внутри ненормального. Продукты которых всем так нравятся, что как их не критикуй — купишь и полюбишь. Продукты которых становятся предметами санкций и ложным доказательством цивилизованности бесполезного населения. Они то реально противостоят обществам милых смешнявок-скептиков и целым странам, в которых теперь нет спроса. Потому что его не может быть там, где больше не умеют желать и делать что-либо, где никому и ничего не нужно. Но в этом весь шарм угнетения. Никто не будет разворачивать свою борьбу с «режимами» в «яблочных» компаниях и собственных монархиях. И вся устойчивость страдальцев-американцев лишь в том, что против англичан у них есть должники-евреи, замещающие собой их собственный народ. Который слишком рьяно стремился быть безмолвным орудием и более неспособен выражать своих чувств. Такое вот сердце Дейви Джонза, захороненное в сундучке. Вот бы найти рисунок ключика и показать его владельцу.

Театр — это зеркало для личности.

В былые времена, когда большая часть разумной планеты была далека от политических сцен, люди учились у людей. Называть это можно как угодно: как крестьянский быт или рабский быт, или что-то первобытное, пусть даже интеллигентский быт, духовный быт. Но общий смысл оставался в том, что культура и образование лежали на собственных плечах народов. Не только глубинных, но и элитарных. Что много где до сих пор так. И нам с этим тоже повезло, рубрика «эксперимент о превращении угнетенных в угнетателей» не так сильно подпортила мозги людям, хотя травма налицо. Но чем меньше число живущих, а не проживающих, тем сложнее им самообучаться, времени на это попросту не хватает. И взрослые суют детям планшетик, не подозревая о его содержимом. Так что вопрос экрана для развитых в обманчивом спектакле остается самым важным. Настолько, что постепенный блэкаут начинает казаться правильным решением, стимулирующим. Остается только предложить что-то взамен. Все как в начале прошлого века, не допустить бы его сценария, ведь он уже был снят.

Могла случиться настоящая демократия, в чем-то даже эволюционная, но оказалась слишком нова и незнакома. Такая, где опытность прорастает и развивается снизу-вверх, а затем возвращается обратно через экран и искусство вообще. Цикл и прогрессия, что оказались слишком странные, чтобы воплотиться повсеместно. Но установились в очагах образования и мастерских, где вопреки всему продолжает твориться прогресс. Ставящий вопрос о разумном человеке, о человеке как мыслящем существе. Ведь ИИ заменяет не творцов, не тех, кто умеет работать руками, но тех самых «эффективных актеров». Это процесс, а не случайность, мы не должны были стать никакими хозяевами роботов, план был в том, чтобы заменить нас роботами, потому что «туземцы» слишком обнаглели и надоели. Этому желанию уже сто лет в обед. В противовес ему возникает тикток, разрушающий жесты, позволяющий быстро делиться опытом, только вот региональным. Строится кузница подделок, заставляющая задумываться о хороших вещах и пытаться их создавать. Вводится обеспеченная трудом монета, разрушающая манипулятивные схемки липовой «экономики услуг» той или иной Короне. Даже культурный шок посредством рукотворных вирусов, вымарывающих воспитанных по-старинке, что перебор, конечно, но имеет место быть. Таков урок «современному» миру, преподает который самая древняя из живущих и не желающая умирать сторона — Китай. Но решения то у них нет, также как его не было у советов. Все это лишь жесты разгневанных, но так и не понявших себя и своих близких. Пора бы уже этому величайшему циклу мировой истории завершиться.

Всем хорошо известно, что жестовая манера устаревает, как мем, — очень быстро. А вот запечатленное движение остается с нами навсегда. Кино — это не про горячие продажи, не про сезоны и не про труппы, не про периодическую критику, не про незаконченное рекламное действие, не про изобразительность. Это про жизнь такую, какая она есть, ту самую, что и делает нас людьми, способными созидать цивилизации. Ту самую, на которую можно смотреть и ей учиться, что вообще «смотрится» и через сотню лет, как реставрированная хроника столетней давности и обучающие видео с миллионами просмотров. Но как же нам увидеть все это на экране? Для начала надо открыть для себя всю важность кинотеатра, хоть сам по себе он теперь тоже довольно стар. Это был такой театр, который определенным образом снимался и монтировался, то есть воспринимался через кино-прослойку. Именно кинотеатр, еще до вай-фая и ой-вея, уничтожал веру детей в жесты, поскольку показывал их такими, какие они есть: позерством, фальшью и ложью. А взамен этого давал мысли, усердно намекал и намекал, что очень важно делать одновременно, в одном произведении. Этим есть смысл пользоваться, открывать глаза, всеми силами развенчивать миф об эго и одновременно с тем будить. Что продолжает делаться пока не всеми, но по всему миру. Зеркальце должно отобразить владельцев.

«Потерянные» помогают, те, кому банально повезло сформироваться благодаря пиратскому прокату и просвещению, когда интернет был свободным. Те, кто так ненавидит спектакль и готов иронизировать над циркачами хоть всю жизнь, требовать искренности. Только вот «жизнь в социуме» пока что не слезла со сценических рельсов, декорации остались на месте, в наследство. Да и сама ирония есть театр, она не удовлетворяет. В этом вся соль изменений и горечь тех, что поверили в игрушечную «демократию» уже после ее списания в архив. Именно поэтому нам жаль Европу, где «2×2=4» — это теперь мнение, а не истина, где живут беспечные обидчивые дети. И именно поэтому нам нужно начать называть вещи своими именами. Потому что возникающий в таких условиях и сам по себе вопрос «самоопределения» — идеальное пространство для уловок, на которые слишком легко попасться. Среда для компонента формулы «разделяй и властвуй», а не отправная точка для восстановления. Человек и в Африке человек, ему не нужна своя культурка, ему нужно жить и работать, а не «нате, развлекайтесь, а мы посмотрим». Это ниже нашего достоинства и просто неуместно. У нас все еще есть настоящая культура, неотделимая от реальной жизни. Не где-то в прошлом или будущем, а здесь и сейчас. Ее надо начать признавать и понимать, а не брезгливо отбрасывать как негодную или неразвитую. Она в нас, впитавших весь опыт человечества через веб-архивы, она не будет похожа на то, что мы привыкли находить в музеях, но корни у нее есть. Культура неотделима от людей и не может быть навязана, ей можно только обучить.

Что человек видит на экране, то он и делает в жизни. Если он видит пустословие и кривляние, надменность и жеманность, то цирк неизбежен. Даже слово может стать пустым жестом, а может быть настоящим Словом, за которое и головой ответить не жаль. Плохо оправдывать послушное поведение выгодой, поощрять глупость, это баловство, ведущее в никуда. Мы не на Летучем, здесь — Жемчужина, самая быстроходная в пустых глазах, не понимающих, что все секреты спрятаны у них на виду. Там, где живут самые заправские «дикари», которым иногда и на очень короткое время удается победить и вступить со всеми в союз. Именно так, а не выиграть. В этом и кроется весь парадоксальный, удивительный успех свободных умов, желающих увидеть себя в других и способных на невероятные вещи. Даже «испорченных детей» интересует движение, за ним интересно наблюдать, это общая природа. Природа страждущих обучаться хищников, что видят в последовательности движущихся предметов смысл. А не подлых предателей и падальщиков. Природа тех, кто может мысленно заставлять вещи двигаться. Способных самоотверженно работать львицами, а в нужный час превращаться в стаю неустрашимых львов. Движение которых определяется их мышлением. Не таким, что во время игры актер воспроизводит жесты, слова, и думает лишь о том, чтобы не ошибиться в произношении, не огорчить режиссера, или вовсе о еде, эзотерике или получке. А таким, когда у кого что болит, тот о том и говорит, так и ведет себя. Только так можно заметить, как сильно трясет мир, когда русские задаются вопросом о том, как надо жить. Для любого адекватного и хоть сколько образованного человека это — вопиющий нонсенс, то есть отсутствие чувствительности собеседника.

Жест всегда демонстративен, направлен наружу, конфликтен и глуп, тогда как движение старается скрыть себя, исчезнуть внутри себя, привести своего исполнителя к максимальной энергоэффективности в претворении образа собственной мысли в жизнь. От этого и все наши мечты о нуль-транспортировке, нетерпеливость, степенность, любовь к скорости и скука, усталость после формальных встреч и разговоров. Утомление от притворства и приливы сил в отпуске. Чтобы понять, насколько спектакли всем надоели, достаточно сравнить популярность двух видеоигр: симулятора камня, где единственная возможность — это просто наблюдение за средой, и очередной ролевой моделью, где надо врать, подначивать и всячески ухищряться ради ничего, ради того, чтобы стать на кого-то похожим и перестать быть собой. Победа не за последней, это общее для очень многих чувство. Пора признать, что место литературы в книгах, театра — на сцене, а для экрана есть нечто очень важное. Настоящее кино, способное учить людей думать и жить без указки. Так, когда не знаешь, что ждет тебя через секунду, не веришь ни в какие сказки, а ловишь каждое дуновение ветра, каждый вздох, каждое прикосновение. Творишь свою судьбу и ценишь это право настолько, что не хочешь никому вредить. В этом и был весь секрет средневековья, позволившего Европе стать на миг свободной. Мира, в котором не было обеспечения базовых потребностей. Мира, где человеческая жизнь и будущее были в собственных руках каждого. Где тот, кто не мыслил и юлил, просто не выживал. Тогда как сегодня главное поле битвы не на земле, а в головах.

Движение — это кинематография наоборот, изнутри того, кто движется. Именно за таким интересно наблюдать, постигать его образ мысли, учиться и вообще стать наблюдателем другого. Это критерий для любого кино, будь оно сфабриковано структурой экранного времени или воплощено в поведении тех, кого мы видим. Конечно, человек стремится властвовать над своей природой и природой вообще, но это не значит, что он способен сотворить что-то отличное от нее и при том жизнеспособное. Мы по-умолчанию высшие мыслящие существа, за это и надо держаться. Насколько добр и отзывчив от рождения своего человек, и как велик шанс того, что он таким останется, если за него взяться, поднять на должный уровень. Любая попытка оторваться от натуральности всегда превратится в тлен, что в жизни, что на экране — в ту самую мертвечину, манерность и игру. Где единственный источник хаоса и зла — личностные человеческие убеждения — поощряются паразитами, ведь они быстро-выгодны. А реальные движения и мысли, что даны нам от рождения, становятся угрозой незаслуженного благосостояния, тогда как будь оно заслуженным, дарило бы радость и позитив. Не видно, чтобы в городах людей-играющихся не было насилия и жестокости, не было преступных группировок, живущих по обучающим понятиям вопреки глупым законам. Или существовали какие-то процветание и утопизм. Нет, цивилизация создается трудом и потом, усердием в преодолении своего страха, умением заглянуть внутрь себя и перестать осуждать других людей в своей неуверенности.

И основной способ избежать ее падения — это подумать о том, что говоришь и что делаешь. И поговорить, сделать то, о чем думаешь, признавать свою неправоту и стремиться к истине. Так делали видеоблогеры в начале своего существования, когда фиксировали свою правдивую жизнь. И в кино снимаются, запечатлеваются. Это не работа для актера, не произвольное управление своим телом, а естественный процесс для разумного существа и его документирование. В нем всегда есть смысл, он всегда притягивает зрителя и взгляды. Кино — маркер живой культуры, культуры производства, культуры быта, культуры мышления, общения и поведения. И, кстати говоря, женщины выбирают тех мужчин, что ведут себя осознанно, а не играют какую-то «важную» роль. Нас вообще от безумия до сих пор спасает только половой и естественный отбор. Базирующийся на заложенном понимании окружения и трепете перед теми, по кому видно, что они то хоть частично, но признают то, что видят. А не только лишь делают вид, что это так. Умный, опасный, свободный, взрослый, добрый и понимающий человек — это все об одном. Вопрос только в зрелости, а не системе контроля родом из времен, когда люди доживали до подросткового возраста и начинали делать собственным детям лоботомию. Она не работает и не нужна в таком развитом мире, какой он есть сейчас. Потому что превращает его в несовременный, законсервированный и разрушающийся под собственной бюрократической тяжестью. Только неразумным людям нужны правила поведения, разумным же они становятся присущи с опытом. В этом весь секрет прогресса и хорошей жизни, она развивается сама, ей просто не надо мешать. Но а так как упрямые находятся всегда и правильно начинают бояться собственной тени, не стесняться поддерживать дотянувшихся, поощрать положительный разговор, и учить друг-друга, дать этому делу время, а не поздний час.

Для нормального экрана есть все, что нужно, те самые методы работы с натурщиком, а не актером. Которые рассчитывались на создание кино, так как были направлены на формирование в человеке образа мысли и соответствующего ей образа движения. Так, работа одним дублем, когда никто не знает, что его ждет, заставляет реагировать на непредвиденное, это выглядит естественно. Фиксирование типажей и вообще реальности на камеру, а затем ее монтаж — про то же самое. Съемка репортажей о рабочих людях, производящих что-то осознанно, делящихся мастерством, секретами своего труда. Лучшее американское кино про средний класс, где кто бы что не говорил и не делал, думает лишь о том, как его обманет ближний или накажет закон, по привычке, но думает и выражает это в себе. Анимация, где мысли и чувства художника воплощаются в движении фигур, естественном, а не уподобляющемся театру. И это кино, как и съемка образованных, опытных людей, а не кривляк, тех, кому есть чем поделиться, у кого хочется поучиться. Кому даже положение социальное предоставить хочется с благами, лишь бы они продолжали тянуть остальных к свету.

Взять все те любимые нами истории, истории про нас самих, где герой — простак, но умен, «играет» из фильма в фильм самого себя, у него даже не прописан текст. Вокруг него выстраивается спектакль, а он ведет себя так, как посчитает нужным. И удачное, самое интересное его поведение остается в финальном монтаже. Потому что такой уже в совершенстве умеет жить, ему не нужные тексты, не нужны режиссеры. Кино, это когда надо смутить актера, сбить его с толку рассуждениями, заставить прекратить играть, начать двигаться медленнее и медленнее. Чтобы он был вынужден думать и понимать свое окружение, дабы не остановиться. Или создать ощущение отпуска, реальный быт в условиях нового, незнакомого. Чтобы люди обучались предметам, пробовали понять их, привыкали быть теми, кем они должны оказаться перед зрителем. Все это кино, а не жесты, не игра. Это импровизация, как в повседневности, где даже выученный повтор становится непроизвольным движением, чертой характера, воплощением сознания. И мыслями на экране. Кто к нему приглядывается, тот и властвует над собой, а значит — во всем мире. И люди к такому тянутся, потому что стараются понять, хотят достичь его уровня и уже доросли для этого.

Кино — это не истории, которые не учат. Нет, учат, конечно, но только тому, что они всегда повторяются. Потому что специально показывают, как повторять самих себя, упрекают непричастных в своих собственных ошибках и приводят к ложным суждениям о тенденциях в развитии и стремлениях людей. Кино — это внеисторическое, способ выйти из игры в будущее. Это искусство, по которому можно судить об уровне развития общества. Плохой кинематографист — это слабый театральный режиссер, не понимающий всю жестокую утонченность настоящего юмора. Такого «непревзойденного», что за свободу непосвященных приходится сражаться своим с бывшими своими. Но хороший кинематографист — это просто кинематографист. Который ни за что на свете не станет у дирижерского пульта ради него самого, а не тяги к добру. Потому что знает, как тот мерзок и жалок. Вместо этого учит и учится тому, что для кого-то и как-будто бы само-собой разумеется. Как сделать удобную тару, как пользоваться разделочной доской, как управляться с машиной, как обниматься, как целоваться, как думать по правде, а не по кривде. Как вообще жить осмысленно и радоваться жизни, а не болтать чепуху с одной лишь целью — обмануть и спрятаться. Это образование от одного ко всем через экран и не только. У этого зрелища нет сценария, нет постановщика, нет способа учредить раз и навсегда. Как в самых популярных телепередачах, где люди готовят, пытаются выжить в дикой природе, путешествуют, рассуждают. Из своего восприятия действительности формируют мысли, движения и слова, что видно зрителю, что интересно. Откуда и появляются близкие нам недомолвки, емкость редких фраз, угрюмая молчаливость. Это поведение таких, что врать не умеют, вот и придумали язык, доступный только добрякам. Защищающий от злых людей, плодящих одурманивающую белиберду и безобразие, не видящих красоты внутри себя.

Кино заставляет руки дрожать при столкновении с новым делом, новым опытом, и, не смотря на это, позволяет отметать страх и продолжать жить. Творить и снабжать предметы логикой, человечностью, комфортом, смыслом, всем тем волнительным и полезным, что недоступно индустрии подделок и декораций, игры и ребячества, манипуляций и критики. Вопреки которым возникает правдивый балет, поэзия, наука, слово и вообще присущие человеку здравомыслие и совесть. Это обостренная чувствительность и глубина мышления, единственного во всей галактике. Присущего каждому человеку на планете от рождения. Способного выражать свою боль за право стать собой в великое бессмертное искусство, собственное дело, светлое начинание, а не сокрушаться и молчать, когда его в наглую обзывают никчемным. Из нас не сделаешь «успешных личностей», мы в затертых кроссовках ходим не потому что идиоты, а потому что это наши лапти. Потому что только в движении и самоотречении мы способны менять реальность в лучшую сторону, уподобляя ее такому богатому жизненному опыту. Это и есть культура как таковая, по определению. За которую надо бороться, которой можно и хочется делиться, внимательно наблюдать и постигать ее. Народ-носитель которой лучше, мощнее любого суперкомпьютера, способен удивлять и помогать в трудную минуту. Совершенствоваться до уровня выше оксфордов, а не копировать их или закупать в декор. Тиражировать всему мировому сообществу уверенность в собственных силах с целью его образования и возвышения, а временами — выживания и спасения от безумия. То есть смерти при живом теле, которое без ума способно лишь на управляемые чужим умом жесты: коммуникативные, производящие и ритуальные.

Кино — это зеркало для наблюдателя.